English


Автор проекта:
Марина В. Воробьева


Л.А. Абрамян

Оргиастичность праздника: миф и ритуал

Непосредственно к вопросу об участии женщин в празднике примыкает другой вопрос—об оргиастическом характере архаического праздника. Прежде всего отметим связь многих оргиастических праздников с инициационными комплексами. (Само др.-греч. <…>, кроме значения «тайные обряды, мистерии», имеет и более общее—«празднество, праздник»» а <…> значит «справлять оргии, совершать мистерии», но в тоже время—«посвящать в мистерии, вводить посвященных»). Похоронный обряд у многих народов также часто влечет за собой свободное общение полов. Оргиастические черты носят, по-видимому, и непристойные песни, которыми вдова оплакивает покойника во время поминального пира (например, у или и тонга). Вряд ли этот обычай связан только с психологическим состоянием несущих траур, которым позволительно делать все, что захочется, так как подобные обычаи нередко вовлекают большие группы людей и носят узаконенный характер. Характерно, что те же африканские народности (а также акамба, ланго, дидинга) ритуальным сквернословием сопровождают и обряды инициации. Возможно, что это соответствие обусловлено магической силой эсхрологии (ритуального сквернословия), обеспечивающей плодородие и утверждающей жизнь, тем более что больше половины церемоний, изученных Эванс-Притчардом, в которых применяется ритуальное сквернословие, так или иначе связаны с идеями плодородия и умножения. Инициация же, как мы уже знаем, сама нередко вплетается в обряды, ответственные за умножение зверей и плодов.

Но нас здесь больше интересует не эсхрология как таковая, а тот круг явлений, который, возможно, породил этот любопытный обычай. В частности, мы остановимся на широко известной и в рассматриваемом ареале особенности некоторых церемонии (в том числе и инициаций), состоящей в том, что в них мужчины и женщины обмениваются непристойными шутками откровенно эротического характера. Если считать, что эта черта обрядов (хотя бы в некоторых обрядах) восходит к оргиастической практике, соответственно увеличится число праздников, относимых к оргиастическим.

Вернемся к празднику огня у варрамунга, чтобы посмотреть, как происходит в нем взаимоотношение полов. Исследование праздника огня с этой точки зрения интересно и потому, что в нем тоже происходит эротическая перебранка между мужчинами и женщинами, и потому, что это позволит оценить праздники этого типа (условно названные нами в первой главе «веселыми») в плане их оргиастичности. Спенсер и Гиллен сравнивают еженощные неистовые пляски с примитивными сатурналиями, лишенными, однако, всяких следов половой свободы—мужчины даже не подходят близко к женщинам. Но зато они могут звать их по именам, разговаривать с самыми запретными для себя женщинами. А оппозиция «говорить— молчать» очень часто заменяет другую—«вступать в половую связь—воздерживаться от нее». К тому же во время праздника запретное говорение сочетается со смехом, также имеющим эротический смысл. Во время веселого праздника зовут по имени самых запретных женщин, т. е. совершается символический инцест. Фактически к инцесту сводится и называние друг друга неверным классификационным именем, так как именно этим именем определяются границы половых связей в группе15.

Как уже отмечалось, в архаической традиции уровень слова нередко может полностью заменять уровень дела. Символические процессы в ритуале также могут успешно заменять реальные ситуации, и не только в структурном плане, но и в психотерапевтическом. Таким образом, в празднике огня видны типичные признаки оргиастического праздника, только выраженные символически.

Может возникнуть справедливый вопрос, не совершаем ли мы тут ложный шаг, ставя дело до слова. Ведь символическая оргиастичность не обязательно восходит к оргиастической практике, а скорее составляет параллель ей. Обмен репликами и обмен женами могут быть составными частями обобщенного обмена, но не выводиться один из другого16. Вообще говоря, сексуальный символ — не основание для соответствующей реконструкции сексуального момента праздника. Яркое соответствие этому—использование у обезьян сексуальной символики без сексуального содержания.

И все же в некоторых случаях подобная реконструкция представляется не столь произвольной. Так, если обратиться к оргиастическому празднику на о. Вити-Леву, связанному с обрезанием и описанному Л. Файсоном, то символическое поведение варрамунга во время праздника огня получает свое материальное завершение—фиджийцы не только обращаются к запретным женщинам с неподобающими речами, но и открыто вступают с ними в половые отношения, причем публично совершаются самые инцестуозные акты. Другим примером, когда слово переходит в дело, может служить церемониальный комплекс Кунапипи в Арнемленде. Интересно, что здесь эти уровни разграничены в структуре ритуала. До финального ритуального соития в течение нескольких дней продолжаются корробори, сопровождающиеся общим обменом непристойными шутками и эротическим» намеками между мужчинами и женщинами, в особенности между предполагаемыми партнерами в Кунапипи. В настоящее время партнерами в ритуальном соитии являются. люди, приходящиеся друг другу классификационными мужем и женой, но традиция утверждает, что до контакта с европейцами соитие имело место между мукул и гурунгом, которые в обыденной жизни не имели права даже разговаривать друг с другом, так как находились в отношении тещи и зятя. По-видимому, традиция на этот раз отражает реальное положение вещей в старом варианте ритуала, так как, во-первых, речь идет не о мифическом прошлом, а во-вторых, в области реки Роз и теперь во время Кунапипи осуществляются подобные инцестуозные связи.

Как видим, оргиастический праздник предполагает и даже предписывает нарушение экзогамных правил. Интересно, что в этом процессе фактически принимают участие все члены триады «мысль—слово— дело»—сперва «мысль» (в своей негативной форме— табу инцеста), потом «слово» (символический инцест) и, наконец, само ритуальное «дело».

Нашей основной целью и является воссоздание этой ритуальной первоситуации, или, как мы ее назвали, первопраздника, приобретающего еще одну черту— оргиастичность. Во всяком случае, оргиастический характер имеют те же три компонента праздничного комплекса: инициация, похоронный обряд, «веселый праздник». Наличие в архаическом празднике оргиастических черт позволяет по-новому взглянуть на проблему первопраздника и его возможных компонентов. Очевидно, что праздник, условно названный нами «веселым», собственно, является оргиастическим; само его веселье, его смех во многом непосредственно связаны с характером взаимоотношения в нем мужчин и женщин.

Но прежде чем говорить о первопразднике и его составляющих, остановимся кратко на другом вопросе, имеющем непосредственное отношение к изучаемой проблеме. Речь пойдет о противопоставлении еды и голода, пира и поста. Часто инициация завершается более или менее пышным пиром, долгий период воздержания, а иногда и жестокого голода сменяется бурным обильным пиршеством. В нашем ареале это относится больше к Меланезии и Полинезии, в Австралии же (особенно в центральные ее части), где типичный инициационный комплекс длится не один месяц, природных запасов едва хватает, чтобы прокормить большую толпу людей, собравшихся по случаю праздника. В Полинезии, наоборот, пиры, устраиваемые по разному поводу, в том числе и по случаю инициаций, характерны обилием пищи, с избытком хватающей участникам праздника. На Новой Гвинее тоже инициация часто завершается большим пиршеством; иногда на подготовку такого празднества уходит несколько лет, как, например, у арапешей, у которых давно инициированные мальчики, теперь уже взрослые мужчины, годами добывают свиней, чтобы расплатиться за свою инициацию. На Новой Ирландии, по свидетельству Г. Паудемейкер, вся социальная жизнь как в ритуальном, так и во многих неритуальных аспектах, сосредоточивалась вокруг пиров. Нередко пир знаменует конец поста и лишений. Например, у басома инициация юношей связана с жесткими ограничениями в еде, мальчики даже не имеют права пить воду, а должны утолять жажду жеванием сахарного тростника; есть они могут только самую грубую пищу, да и ту в сыром виде. Но зато в конце церемоний состоится серия богатых пиров.

Половое воздержание в период инициации также нередко завершается бурной оргиастической заключительной частью (как, например, на Новой Ирландии или в обряде Кунапипи в Арнемленде). Характерно, что обильные пиршества могут идти параллельно с оргиастической практикой, например, на Фиджи в связи с церемонией инициации Нанга. Там же, когда начинался большой праздник после обрезания, во время которого снималось табу на пищу и можно было (даже предписывалось) вступать в связь с самыми запретными женщинами, местные жители говорили, что нет больше «владельцев свиней или женщин», т. е. еда фактически приравнивалась к соитию. Заметим, что вообще отождествление еды и производительного акта является одной из универсальных особенностей символического мышления. В частности, наиболее распространена в разных концах земного шара связь совместной еды супругов с супружеской близостью, что выражается, например, в виде запрета совместной трапезы мужа и жены (тайна супружеской близости), брата и сестры (табу инцеста) или, наоборот, в виде предписания молодым есть вместе в свадебной обрядности. Та же связь проявляется и в символической трансформации некоторых обрядов—ср., например, замену русского обычая увода молодых на постель (и клеть, чулан) перед их выходом па свадебное пиршество новым обычаем: молодых отдельно кормят (за занавесью, в чулане), откуда их выводят к общему столу.

Итак, половое воздержание и тяжкие испытания, которыми сопровождаются обряды инициации, как бы вознаграждаются бурным оргиастическим праздником (реальным или символическим). Так мы увидели в предыдущем разделе, участие женщин в празднике может быть приурочено к началу, середине и концу церемоний. Возникает вопрос, как это связано с оргиастичностью праздника. У аранда, например, во время приготовлений к важным церемониям практикуется ритуальное соитие с самыми запретными женщинами—за исключением фактических матерей, сестер и дочерей. Считается, что это способствует успеху готовящихся обрядов: например, во время танцев не развяжется головная повязка и т. п. Однако, по-видимому, обычаи такого типа не являются собственно оргиастическими, их атмосфера также полна торжественности и лишена буйства и непосредственности оргий. Они фактически используют идеи плодородия и жизнеутверждающей силы оргиастической практики вообще17. Если такие обряды и связаны с оргиастическим праздником, то не с тем, который готовится, а со всеми предыдущими. Можно сказать даже, что в церемониях, требующих ритуального соития в подготовительной части и не имеющих его в заключительно», начало и конец переставлены. Таким образом, начало праздника, скорее всего, не имеет оргиастического характера.

Другое дело—его середина. Во время обрядов инициации посвящаемые, правда, обязаны строжайшим образом воздерживаться от половых сношений18, нарушение этого табу неминуемо влечет наказание — от символического19 до наказания смертью. Но в символическую оргию могут включиться другие члены коллектива. Например, в области Ламбумбу на о. Малекула в течение десяти дней, пока посвящаемые заточены в особом помещении, ежедневно происходит ритуальная шуточная битва между мужчинами и женщинами деревни, во время которой они обливают друг друга водой. Близкие родственницы посвящаемых требуют при этом отыскать своих «пропавших» сыновей или братьев. Но вся битва, как верно отметил А. Дикон, является по существу символической битвой между классами мужчин и женщин. Это подчеркивается и тем, что в тех случаях, когда силы неравны—мужчин больше, чем женщин, часть первых примыкает к последним. В Австралии близки к оргиастическим ночные переклички непристойного характера между мужчинами и женщинами перед финальной церемонией Энгвура (у аранда), но на этот раз символический инцест совершают старики (они, как и варрамунга во время праздника огня, называют запретных женщин по имени). У южноафриканского племени тонга все три месяца, в течение которых мальчики затворены в сунги—во «дворе тайн», их матери, когда толкут маис, распевают непристойные песни, а относя еду своим сыновьям, вступают в непристойную перебранку со смотрителями сунги. Интересно, что параллельно соблюдаются половые табу (только женатые в деревне могут продолжать жить семейной жизнью, да и то без ссор и всякого шума); это еще лучше показывает на оргиастическую сущность описываемых обычаев.

Как мы увидели в первой главе, инициация важна не только для посвящаемых, мо и для всего коллектива. Поэтому неудивительно, что в рассмотренных примерах и взаимное обливание водой и ритуальное сквернословие «помогают» основной функции обряда— обеспечению общего благосостояния и обновлению мира 20. Иногда эта идея роста и развития получает даже материальное воплощение. Так, у арапешей мальчики во время своего заточения хотя и соблюдают некоторые пищевые табу, тем не менее питаются очень хорошо—старшие специально заботятся об этом. Это фактически единственный период во всей скудной жизни арапешей, когда они становятся почти толстыми. Любопытно, что даже когда посвящаемые терпят тяжкие мучения и питаются такими отвратительными блюдами, что их нередко тут же вырывает, при длительности церемоний организм все же успевает привыкнуть к пище, и посвящаемые выходят из своего заточения заметно пополневшими.

Но надо заметить, что и в тех случаях, когда «оргиастическая» часть состоится в середине обрядов, ее магическая функция, по-видимому, заимствована из общей идеи инициации, т. е. и здесь оргиастичность не самостоятельна, а скорее всего повторяет более обычную и уже реальную оргиастическую концовку праздника. Именно заключительная часть инициации, во время которой обычно снимаются половые табу, действовавшие в период церемонии, нередко представляет собой типичный оргиастический праздник. Инициация, даже если она не завершается оргиастической заключительной частью, тем не менее обычно имеет непосредственное отношение к половой жизни коллектива—прошедшие инициацию получают право жениться (выйти замуж), а если новопосвященные и не освобождаются полностью от половых табу, то весь коллектив получает возможность вернуться к половой жизни.

Иногда вступление юношей в половую жизнь специально приурочивается к финалу церемонии. Так, у гахуку-гама старшие родственники посвящаемых поставляют для них жен к заключительному празднику Идза нама, когда юноши впервые познают своих жен 21, т. е. заключительное пиршество сопровождается «личной и законной» оргией новопосвященных, весь же коллектив участвует только в пиршестве. В других случаях по завершении инициации юноши получают доступ даже к запретным в иное время для них
женщинам, например, у йа-итма-танг в Юго-Восточной Австралии. Наконец, и вся группа может принимать непосредственное участие в финальной оргиастической части инициаций, как это имеет место, например, на Фиджи или на Новой Ирландии.

Именно этот вариант праздника представляется нам самым архаичным. Во-первых, он подлинно оргиастичен, а по своему духу напоминает бурные всенародные праздники. Во-вторых, заключительный оргиастический праздник, особенно когда он выступает в своем «чистом виде», представляет собой вполне самостоятельный праздник, обычно просто приурочиваемый к окончанию инициации. Заключительные пиршества, особенно на Новой Гвинее, также обычно представляют собой самостоятельные праздники, известные под названием «праздника свиней». На Фиджи в конце церемоний Нанга совершался ряд обрядов, несущих ярко оргиастический характер. Посвященные с внезапными криками нападали на женщин, имевших в этот день доступ в святилище Наига, и насиловали их. По возвращении из святилища и в течение последующих нескольких дней продолжался бурный оргиастический праздник. Файсон, описавший эти обряды, так и не смог определить, являются эти заключительные ритуалы частью инициации или же самостоятельными обрядами. Для нас это не так существенно, поскольку в любом случае оргиастический праздник состоялся в конце инициации. Но все же, по-видимому, и здесь заключительная часть могла быть отдельным праздником, так как именно к ней приурочивались церемониальные визиты других групп и собственно этот праздник был наиболее массовым. На севере Новой Ирландии сразу же за обрезанием следовали оргиастические обряды Малангган, которые, вообще говоря, могли состояться и по другому поводу и считались наиболее важными в этой области, составляя весь смысл существования.

До сих пор мы рассматривали обряды инициации, особенно те, которые имеют более или менее драматические черты. В первую очередь это было обусловлено тем, что инициация нередко занимает важное место в обрядовой жизни общества. С другой стороны, в исследуемом нами ареале инициация практикуется почти повсеместно. Но примечательно, что и там, где не отмечено обрядов инициаций, имеются праздники, по своему духу и оргиастическому характеру сходные с обрядами, заключающими инициацию в других местах. Таковы, например, оргиастические варианты праздника Кайаса (Камали) на о-вах Тробриан. Как видим, в архаическом праздничном комплексе «веселый» (оргиастический) праздник занимает особое положение. Он или сам входит как заключительная часть в структуру других составляющих комплекса (например, праздник огня или Малангган), или существенно влияет на их символику, создавая псевдооргиастические ритуалы в разных частях праздника, или же, наконец, он один может лежать в основе всего праздничного комплекса (например, в Кайасе). Иными словами, оргиастический праздник оказывается главной движущей силой архаического праздника, а возможно, и самым древним его компонентом.

Все компоненты праздничного комплекса, как мы видели, в той или иной мере несут в себе оргиастические черты. Возможно, в каждом из них сексуальная символика имеет свою собственную историю, причем разные уровни этого явления составляют непротиворечивую систему—например, осознание связи полового акта с размножением и автоматически справляемый оргиастический праздник могут функционировать по принципу обратной связи. Характерно, что оргиастичность наиболее ярко проявляется в веселом «карнавальном» празднике, где она присутствует не в виде символически-магической обрядности, а вводится автоматически, как некий хэппенинг. Кроме того, она «работает» на все признаки архаического праздника— массовое соитие не может не быть веселым, смех сам играет большую роль в эротической символике. Смех, зарождающийся в глубине тела («утробный смех») сам собой и с судорожными усилиями вырывающийся наружу, как бы повторяет великие тайны зачатия и родов. Таким образом, весь богатый и сложный мир символов, в после-дующем переосмысленный и преобразовавшийся в разных обрядах и традициях, по-видимому, фактически уже заложен в автоматически справляемом оргиастическом первопразднике.

Отметим еще одну особенность оргиастических праздников. В Западном Арнемленде известен мирской праздник Дьямалак, во время которого и мужчины и женщины много танцуют, развлекаются и сплетничают; Дьямалак допускает также значительную половую свободу и эротические игры, однако в пределах экзогамных правил, установленных в коллективе, т. е. праздник имеет определенные оргиастические черты. Хотя Дьямалак и устраивается время от времени в течение года, его особенно любят проводить в периоды больших ритуальных циклов, когда собирается много людей. Этот праздник, по свидетельству супругов Берндт, является временем всеобщего возбуждения и эмоциональной разрядки. Название праздника происходит от «Дьямалара» — священной церемонии, входящей на западе центральной части Северной Территории в ритуальный цикл Куиапипи, или Гадьярп. Неизвестно, каким образом это название дошло до Оэнпелли п о. Гоулберн. Церемонии не имеют ничего общего, если не считать того, что в священном варианте тоже подчеркивается сексуальный аспект.

Отметим, что мирской праздник, подобно своему священному аналогу, имеет черты узаконенной оргиастичности. С другой стороны, священная церемония Кунапипи сама развивается в значительном мирском окружении. Во-первых, сакральная и мирская части связанного с ритуалом мифа дополняют друг друга, а во-вторых, сам ритуал обрастает мирскими частями. Хотя считается, что до финальной ночи следует воздерживаться от половых сношений, по чрезмерное возбуждение от неистовых, до предела насыщенных эротическими намеками и откровенными жестами подготовительных обрядов, как правило, приводит к более раннему негласному сожительству партнеров вне пределов священной площадки. Сходная orgia praematurum имеет место непосредственно перед фактическими обрядами по случаю поминок на Новой Ирландии, когда длящиеся всю ночь танцы-репетиции женщин принимают особенно бурный, откровенно эротический характер (женщины в разгаре танца задирают свои набедренные повязки перед мужчинами-зрителями) и чрезмерное возбуждение выливается к утру в промискуитетное соитие некоторых из присутствующих.

Супруги Берндт, выступая в защиту строгой организованности финального ритуального соития в Кунапипп, как раз относят все стихийно оргиастическое и неконтролируемое, сопровождающее обряды, к области мирского. Но тем более примечательно, что оргиастичен весь комплекс «сакральное—мирское», так как профанное во время праздника не менее важно, чем сакральное.

Мы уже говорили, что одна из функций праздника—способствовать разрядке эмоционального напряжения. Еще одно подтверждение этому (в плане оргиастичности) можно видеть в интересном явлении из жизни кума (Н. Гвинея), известном как «грибное помешательство». Один из сортов грибов (fingus nonda), регулярно потребляемый племенем в пищу, в определенный сезон, по-видимому, приобретает наркотические свойства и соответственно влияет па поведение людей, причем по-разному на мужчин и женщин. Женщины, в частности, могут позволить себе большие эротические вольности, немыслимые в нормальном состоянии. Наркотическое действие грибов на мужчин в этом аспекте особо не проявляется 22, что и неудивительно, если принять во внимание их несравненно большую половую свободу в обыденной жизни по сравнению с женщинами. Этот пример интересен тем, что наркотизация происходит не ритуализованно, как в других случаях — например, в полинезийских обрядах кавы, а в рамках обыденной жизни. Природа как бы сама, подготовила эксперимент, показывающий в чистом виде, что именно нуждается в эмоциональной разрядке во время праздника.

Как мы видели, во время многих оргиастических праздников распадается экзогамная структура общества, т. е. многие оргии являются к тому же промискуитетными. Такие праздники, возможно, восходящие к оргиастическому первопразднику, уходят корнями в очень далекое прошлое, их образ спрятан так глубоко в памяти человечества, что порой делает невозможной историческую реконструкцию. Рассмотрим, например, периодизацию мифологического времени Альчера (Альтжира) у аранда. Известно четыре периода: во время первого двое небожителей Нумбакулла (Унгамбикула) при помощи своих больших каменных ножей сделали из незавершенных бесформенных существ инапатуа (инапертва) современных людей и тогда же, используя тлеющие головни, совершили над мужчинами обрезание 23; во второй период произошло усовершенствование в технике обрезания—операцию стали совершать каменным ножом; в третий период была введена операция субинцизии; только в четвертом периоде были установлены современные экзогамные нормы. Иными словами, в мифе утверждается, что инициационный комплекс существовал в те далекие времена, когда еще не было брачных ограничений. Но, как мы видели, именно этому комплексу присущи явные оргиастические (промискуитетные) черты. Кроме того, обрезание относится к довольно поздним явлениям в жизни аборигенов, в мифе же этот обряд появляется одновременно с появлением самого человека. Таким образом, миф отражает скорее существовавший промискуитетный праздник, чем промискуитетный образ жизни 24, и историчность четырех периодов оказывается мнимой.

Возможно, что и другие мифы, повествующие о былой беспорядочной половой жизни людей и о после-дующем введении экзогамных норм культурным героем (или тотемным предком, высшим существом, императором и т. п.) , черпают свою тематику из оргиастической практики первопраздника.

По-видимому, вообще память о сакральном (праздничном) более стабильна, чем память об обыденном; как говорит пословица, «Праздники памятны, а будни забывчивы».

Примечания:

15. Ср. бытующеев в индийской традиции мнение о том, что смешение священных возгласов, направленных соответственно к женским и мужским божествам, равносильно кровосмешению.

16 Последними замечаниями я обязан Вяч. Вс. Иванову.

17 Трудно сказать, какой круг представлений древнее, этот или противоположный ему, требующий строгого воздержания от половых сношений перед важными событиями в повседневной или ритуальной жизни. Ведь уже одна инициация (не говоря о повседневной жизни) соединяет в себе противоположности — пост и пир, половое воздержание и бурную оргию, страх и веселье.

18 Некоторые свидетельства участия мальчиков в оргии во время обрядов инициации, как верно замечает Дж. Лэнард, не всегда точны и требуют проверки. Например, Ф. Шпайзер описывает инициацию на о. Амбрим, длящуюся сто дней, в которой на десятый день после генитальной операции мальчики вступают в половое сношение с вдовой, однако возраст посвящаемых при этом колеблется от семи до десяти лет.

19 Например, у арапешей уличенного юношу заставляют жевать кусок ореха арека, бывший в контакте с женскими половыми органами.

20 Обливание водой, даже когда оно не приурочено к подобной ритуальной битве между полами, часто присутствует во многих обрядах, связанных с общей идеей обновления мира.

21 Интересно, что во время обряда юноша выпускает стрелу в бедро своей нареченной. Эта символическая замена относится к числу широко распространенных и глубоко архаичных.

22 У мужчин больше проявляется смена направления агрессивности: обычно направленная «вовне» — на чужих, она по время грибного отравления сменяется на агрессивность «вовнутрь» — на людей своей же группы.

23 Во многих австралийских мифах и качестве предшествующей современному обряду обрезания упоминается эта мучительная и нередко смертельная операция. По-видимому, она имела много общего с уникальным способом обрезания у племени янтовапита, тоже, по описанию Г. Базедова, совершавшего его при помощи кончика вынутой из костра головни.

24 Ср., однако, другое истолкование этого мифа Ю. II. Семеновым.

Источник: Л.А. Абрамян. Первобытный праздник и мифология. – Ереван, изд-во АН Армянской ССР, 1983. Гл. II. Первобытная мифология: границы истолкования. С. 95-109.

Назад

Copyright © 2003-2012 Upelsinka's Page