English


Автор проекта:
Марина В. Воробьева


Л.А. Абрамян

Мир мужчин и мир женщин:
расхождение и встреча

Во всех концах мира недифференцированное беззаботное сообщество мальчиков и девочек рано или поздно делится на два класса, вечно враждующих, вечно соперничающих, но всегда тянущихся друг к другу. В одних случаях это разделение происходит постепенно и естественно, в других — одним решительным взмахом.

Говоря о мире мужчин и мире женщин вообще, а не в связи с каким-нибудь конкретным народом, трудно избежать известной схематизации, но мы не будем бояться ее, так как отдельные резко выраженные признаки, присущие лишь одному народу или даже одной затерянной в джунглях или пустынях этнической группе (но вносящие весомый вклад в общую схему), тем не менее, так или иначе, пусть незначительным намеком, могут вдруг проглянуть в любом человеке.

Мы в первую очередь обратимся к обрядам инициации, которые призваны ознаменовать указанное разделение и поэтому крайне чувствительны ко всевозможным, обычно скрытым, деталям и которые сами тяготеют к схематичности. Если отвлечься от ряда частностей (каждая из которых в свою очередь может входить в сложную символическую систему), обряды инициации, именно те, которые сфокусированы на гениталиях — главном анатомическом отличии двух полов, как бы призваны из исходного полуоформленного продукта вылепить истинных мужчину и женщину, как бы исправить, внести культурные коррективы в навязанное нам природой. Причем эта коррекция идет в двух полярных направлениях: она направлена и на удаление рудиментарных признаков противоположного пола, т. е. на освобождение иницианта от андрогинизма и тем самым на превращение его в мужчину или женщину, и наоборот, на приобретение инициантом недостающих признаков противоположного пола, т. е. на придание ему андрогинных черт, что и должно отличать полноценных представителей обоего пола. Соответствующую первому направлению концепцию отстаивал Ф. Р. Леман, видя в ней тайный смысл операции обрезания, 1 вторую же концепцию упорно и смело защищал Й. Винтхёйс, вообще считавший андрогинизм спасительным ключом к большинству загадок человеческой культуры.2 Самый яркий пример первой тенденции — клиторидектомия, известная, в частности, у многих африканских племен, а второй тенденции — субинцизия, загадочная генитальная операция, практикуемая среди аборигенов Австралии и продолжающая поражать воображение исследователей.

Клиторидектомия выглядит наиболее последовательной с логической и анатомической точек зрения — гипертрофия клитора и есть один из основных признаков гермафродита. В догонской мифологии клитор мешал первому соитию бога Амма с сотворенной им женщиной-Землей. Это был холм термитника, он поднялся при приближении бога, демонстрируя свою мужскую силу и преграждая вход в утробу — муравейник. Поэтому Амма отсек темитник и сошелся с Землей, но так как соединение оказалось неполноценным, его плодом был вероломный шакал — воплощение неудачи бога.3 Однако операция клиторидектомии восходит к другому мифологическому событию которое, кстати, достаточно емко толкуется догонами в духе Лемановой схемы. Близнецы Номмо, родившиеся после второго, уже полноценного соединения Аммы с «оперированной» Землей, наделили первопредков догонов двумя душами разного пола, причем женская душа у мужчин сосредоточена в крайней плоти, а мужская душа у женщин — в клиторе. Так Номмо заменили двойное, близнечное рождение двойной душой, но тем самым появилась опасность того, что мужчина не будет мужчиной, а женщина — женщиной. Обрезание и клиторидектомия как раз призваны поддерживать этот порядок.4

Гипертрофия клитора, вообще говоря, не обязательно означает нежелательный андрогинизм, приводящий к операции его укорочения или удаления.5 Так, неимоверно длинные клиторы двух арнемлендских сестер-прародительниц, волочившиеся по земле, не мешали их соитию с братом Дьянггавулом — он просто отодвигал клиторы в сторону,6 они вроде бы выполняли даже полезную функцию — заслоняли вход в их вечно беременные утробы, удерживая там детей.7 С другой стороны, отрезание клитора не всегда считается полезной операцией, наоборот, иной раз это приравнивается к смерти — так, в тробрианском мифе женщина гибнет, когда краб отрезает ей клитор.8

При всей своей кажущейся логической завершенности и схематической ясности модель Лемана работает не всегда однозначно. Так, даже в случае с догонами, чья концепция пола и генитальных операций, мы видели, максимально приближается к рассматриваемой схеме, удаление термитника — клитора Земли еще не означает, оказывается, полного лишения праматери мужского начала. Ее сын, близнец Номмо, занимает в муравейнике-утробе место удаленного мужского элемента, тогда как Номмо-дочь занимает место женского элемента, сделав свою утробу частью утробы Земли. 9

К тому же два обрезания, мужское и женское, рассматриваемые как операции над некими обобщенными мужчиной и женщиной, могут оказаться причастными к разному кругу представлений. Если клитор считается рудиментом абстрактного мужского начала, то крайняя плоть — это часто не просто женское, как у догонов, а материнское, память о материнской утробе. По Г. Рохейму, работавшему с австралийским матер/алом, крайняя плоть — это символ материнской утробы /или жё ребенка, вновь тем или иным способом вводимый затем в символ матери,10 т. е. в любом случае это нечто связанное с матерью. В австралийской аборигенной/традиции такая связь зафиксирована и на языковом/уровне — многозначное арнемлендское слово dabi означает и крайнюю плоть, и матку, и пуповину." Эта символическая связь видна уже в том, что во время инициации вновь рожденному, посвящаемому, при выходе из символа материнской утробы вместо того, чтобы перерезать пуповину, обрезают крайнюю плоть. Так и Дьянггавул сразу же обрезал крайнюю плоть мальчикам — предкам теперешних аборигенов, как только вытаскивал их из утроб двух своих вечно беременных сестер.12

Таким образом, обрезая мальчикам крайнюю плоть, освобождают их не только от рудиментарных признаков женского пола, но и пытаются избавить от той последней детали, которая и после рождения продолжает связывать их с материнской утробой. Почему эта связь «поддерживается» именно через гениталии,13 мы увидим немного ниже.

Тяга к андрогинизму — противоположная тенденция — также не лишена противоречий и неясностей. Прежде всего, в отличие от клиторидектомии, она чисто символична и вряд ли навеяна какими-либо анатомическими соответствиями. Эта тенденция может быть выражена как функционально — в присвоении себе женского поведения, женских отправлений, так и «анатомически» — в создании на своем теле женских гениталий. Второй случай, упоминавшаяся уже субинцизия, согласно Винтхёйсу, призван приблизить иницианта к андрогиническому состоянию своих божеств.14 Однако, как верно замечает М. Элиаде, древнейшие слои австралийской аборигенной, как и иной подлинно архаичной культуры, не знают двуполых богов,15 так что вряд ли эта мучительная операция преследует цель приблизить людей к богам.

Впрочем, последнее обстоятельство, которому Винтхёйс придавал немаловажное значение, видимо, не столь уж существенно. Хотя божественные демиурги часто создают первого человека по своему образу и подобию, обычно что-то, пусть незначительная деталь, отличает их творения от них самих. Например, квинслендские мифологические герои Гром и Аньеа создают людей, отличающихся от них по признаку право- или левору-кости.16 В другом австралийском (кайтишском) мифе великий небожитель Атнау посылает двум вылупившимся из яйца мальчикам каменный нож, которым те сперва совершают над собой операцию обрезания, а затем — субинцизии. Хотя остается неясным, был ли сам пассивный небесный покровитель обрезан и субинцизирован, одной анатомической деталью он определенно отличался от мальчиков-первопредков — у него не было ануса (атна).17 Знакомые нам догонские демиурги Номмо создают предков догонов уже значительно отличающимися от них самих — хотя бы своей неблизнечностью.

Тем не менее М. Элиаде видит в гипотезе Винтхёйса долю истины — как проявление идеи о божественной целостности. Соединение полов, по его мнению, является частным случаем универсального для ряда архаических религий одновременного присутствия всех божественных качеств.18

Думается все же, что и тех нескольких достоверных случаев, когда операция субинцизии воспринимается как превращение иницианта в двуполое существо (например, у питта-питта и боубия северо-западных районов центрального Квинсленда 19), достаточно, чтобы эту тягу к андрогинизму выделить в самостоятельное архетипическое свойство человеческой психики, а не считать ее лишь одним из проявлений не менее архаичного принципа всеобщего соединения противоположностей. Ср. зафиксированное у одного пяти-шестилетнего мальчика восприятие отверстия мочеиспускательного канала своего пениса как аналога женских гениталий — после обнаружения «мужского» — клитора в половом органе девочки.20

М. Элиаде относит к .явлениям типа субинцизии и ритуальную половую травестию, которая также призвана совершать половое превращение, и даже ритуальную наготу посвящаемых в период их заточения, подобную некоему символическому состоянию бесполости. Все обряды такого типа он полагает преследующими определенную цель: дать иницианту возможность обрести тот или иной пол после временного состояния символической целостности, ибо мифологическое мышление, по его мнению, выводит все частное из общего, всеединого и потому совершенного, каковым, например, является
андрогин в отличие от выделившихся из него двух полов/' Таким образом, Элиаде соединяет обе тенденции-схемы, о которых мы говорили в начале статьи: сперва искусственно создается андрогинное существо (по Ледоану, существующее изначально), чтобы затем выделить из него мужчину и женщину, — создается нечто недифференцированное, чтобы добиться более четкой дифференциации.

При всем изяществе схема инициации Элиаде имеет, на наш взгляд, две уязвимые точки. Во-первых, состояние неразделенности и аморфности во время ритуалов инициации может отражать состояние не божественной целостности, а изначального хаоса дотворения. Не следует забывать, конечно, что эти мистические состояния с формальной точки зрения довольно близки, в обоих случаях имеет место coincidentia oppositorum в том смысле, какой вкладывал в это архетипическое явление К.-Г. Юнг. Более того, божественная целостность высшего существа или мифологического героя в той или иной мере носит в себе явные следы былого хаотического состояния, герой как бы вечно борется с самим собой, с остатками своего хаотического начала. Но обряд нередко пытается достичь иной цели — уничтожить противоположные признаки, а не соединить их, хотя это выглядит как соединение. Так, одевая посвящаемых в женскую одежду, тем самым полностью превращают их в женщин, «уничтожают» присущие им до того половые признаки, хотя сторонний наблюдатель непременно отметил бы соединение противоположностей. Цель многих ритуалов, имеющих дело с порубежной ситуацией, — разрушение (на первом этапе), а не созидание, абсолютное смещение, а не соединение. В случае же, когда разрушаемым объектом является бинарная система, «хаос» создается путем переворачивания, инверсии основных противопоставлений. Многие случаи половой травестии во время инициации скорее всего относятся именно к этому типу ритуального воссоздания первородного хаоса, а не к созданию андрогинного существа.

И еще одно немаловажное обстоятельство. После обрядов инициации посвящаемый снимет женскую одежду, став настоящим, очистившимся от женского состояния мужчиной, но приобретенный после операции субинцизии след — символ женского лона, останется у него навсегда. Это также не укладывается в схему Элиаде.

Однако Элиаде отмечает и другую важную, даже главную, цель субинцизии: с ее помощью подвергшие себя этой операции, с одной стороны, выводят из организма кровь, доставшуюся им от матери в период пребывания в ее утробе, а с другой стороны, регулярно вызывая кровотечения из обновляемой генитальной раны, напоминающей женский орган, они наподобие женщин избавляются от дурной крови, мешающей развитию организма.22 Таким образом, субинцизия работает сразу на обе полярные схемы — она и устраняет из организма мальчика все женское (здесь тоже, как и в случае с обрезанием, материнское), т. е. избавляет его от андрогонизма, и наоборот, снабжает его аналогом женского регулярно кровоточащего органа, т. е. делает его и визуально, и функционально двуполым. Первое качество — окончательное отторжение мальчика от матери, наиболее последовательно осуществляется повсеместно на Новой Гвинее — здесь освобождаются от крови, пищи, пота, доставшихся от матери, самыми разными способами, в целом сводящимися к так называемым мужским менструациям. Причем женское приобретается сугубо функционально, без создания каких-либо анатомических соответствий, в некоторых случаях даже искусственно вызванного кровотечения из носа достаточно, чтобы имитировать женский цикл. Новогвинейский материал особенно хорошо показывает, насколько противоречивым и неоднозначным может быть предмет нашего исследования: чтобы избавиться от рудиментов женского начала, мужчины приобретают новые, существенно более женские качества.

Отметим, что вряд ли следует искать в рассматриваемых схемах отголоски борьбы отцовского и материнского права — спасительное средство, к которому любят прибегать для объяснения всего, что затрагивает вопросы пола. Например, широкое распространение генитальных операций в аборигенной Австралии, по-видимому, не в последнюю очередь обязано престижному фактору. Конечно, нельзя оставлять без внимания социальную основу таких явлений, как кувада, когда мужчина пытается даже в родах конкурировать с женщиной, однако существует также большое число случаев, когда конкуренция между полами обусловлена желанием проникнуть в тайны противоположного пола, чтобы добиться для себя явных (типа менструации) или скрытых (типа вертикального характера плоти 23) его признаков.

Здесь мы подошли еще к одной особенности рассматриваемых схем. То, что по формальным признакам может расцениваться как андрогинизм, нередко представляет собой лишь результат конкуренции мира мужчин и женщин, в свою очередь восходящей к извечной конкуренции культуры и природы. Например, в Австралии, где периодическое кровопускание из все углубляемой ийцизии на члене широко признается тождественным женском} физиологическому циклу; выделенная из раны крови служит лечебно-профилактическим целям для самого оперируемого (как это имеет место всюду на Новой Гвинее) и в то же время может помочь исцелению другого : (строго определенного в социальной структуре) человека. Это обстоятельство никак не влияло бы на нашу андрогинную схему, если бы в игру не включались женщины. Дело в том, что в Австралии с лечебными же целями нередко используют и женскую кровь, но не менструальную (которая считается, как и всюду, нечистой и опасной), а извлеченную из labia minora 24 Т. е. женщины подражают мужчинам, «забыв», что те в свою очередь подражали их природному качеству. Вот еще один пример такого подражания: женщины-форе Новой Гвинеи вызывают у себя подобно мужчинам кровотечение из носа в критические моменты жизни (в том числе после менструации), несмотря на то что само кровотечение из носа толкуется здесь как имитация менструации.25

Однако между двумя подражаниями есть существенная разница: если мужчины в страхе перед таинственными силами, управляющими женским организмом, пытаются подражать природе, то женщины, наоборот, как бы добро-вольно отказываются от дарованных им природой качеств в пользу приобретенных культурных, «подсмотренных» у мужчин.
Вообще тема подсматривания, взаимного одурачивания и зависти лежит в основе целого класса мифов о пере-вороте, gовествующих о переходе всевозможных признаков — начиная ритуальными званиями и эмблемами и кончая физиологическими отправлениями — от одного пола к другому.26 Б. Бетельхейм и ритуальное подражание мужчин женскому циклу интерпретирует как результат взаимной зависти мужчин и женщин, укоренившейся в человеческой психике еще с «доэдипова» периода, когда дети одного пола завидовали половым органам и функциям другого.27

Но эта зависть далеко не исчерпывается психологическими переживаниями, она является, видимо, одной из движущих сил самой культуры, обучающейся у природы и тут же старающейся возвыситься над ней. Культурное социально управляемо, именно поэтому мужской ритуал приобретает особую силу и значимость, а женщины стараются подражать ему. Не исключено, что само человеческое общество, начало человеческой культуры обязано некоему прецеденту, внесшему элемент искусственности в природный ход событий, — ср. проблему первого табу, первого неестественного, культурного воздействия на природное начало, и возможную роль мужчин (близнецов) в этом знаменательном событии.29 Видимо, не случайно мужской ритуал обретает сакральную историю, особый миф о начале, чего обычно нет в женском обряде.30 Женские обряды, которые заметно уступают мужским по своей массовости, длительности и ритуальной значимости для всего коллектива, связаны обычно с возрастным циклом и особенностями женской физиологии.31 Некоторые из них, в частности связанные с менструацией, как недавно попытался показать К. Найт? представляют особую опасность для мужского, культурного мира, поэтому мужчины всячески стараются помешать женщинам менструировать сообща, синхронно с лунными фазами; этому безотчетному страху перед неконтролируемой женской физиологией обязан. по его мнению. и целый класс универсальных представлении о драконе.

Говоря о мире мужчин и мире женщин, о стереотипах поведения, присущих этим двум мирам, нельзя не вспомнить об общем законе биологической эволюции, предложенном В. А. Геодакяном.33 Женский пол согласно этому закону выступает как стабилизирующее, консервирующее начало, мужской же пол олицетворяет все новое, изменчивое, благодаря ему биологический вид получает постоянный приток новой генетической информации. Однако любопытно, что в плане поведения картина может быть прямо противоположной. В обезьяньем сообществе, например, именно самки, а не самцы выступают как проводники инноваций.34 Впрочем, и эта картина, видимо, сменяется на противоположную. Трудно сказать, когда происходит такая инверсия, но для человеческого общества вроде бы более характерна схема, близкая к предложенной Геодакяном. Так, уже одно из самых первых человеческих приобретений — табу, как указывалось выше, появилось в результате нововведения мужчин,35 но закреплялось в жизни коллектива, как и другие инновации, благодаря женщинам.36 В дальнейшей истории человеческого общества, во всяком случае в обозримой ее части, многие женские профессии (кроме, возможно, «самой древней») некогда были изобретены мужчинами, но именно женщины доводили их затем до совершенства. Правда, в первобытной мифологии (и некоторых исторических реконструкциях) нередко все происходит наоборот — здесь имеется некая поворотная точка, после которой мужчины берут инициативу в свои руки. Причину инверсии здесь тоже вряд ли следует искать исключительно в борьбе матриархата и патриархата, так как даже в случаях достаточной очевидности такого перехода изобретение женщин, например мотыга, не преобразуется в руках мужчин в плуг, тот создается по своим законам.

Вообще многие явления в истории культуры, имеющие отношение к проблеме традиции и инновации, нередко в той или иной степени тяготеют к схеме Геодакяна. Например, в японском обществе VIII—X вв. существовало противопоставление по признаку си — ута, отражающее особенности поэтического творчества мужчин и женщин. Среди мужчин было принято писать стихи на китайском языке (си), а женщины всецело оставались верными традициям национальной народной поэзии (ута), высшие образцы которой — плод творчества именно женщин, никогда не писавших китайских стихов.37 Иными словами, свое совершенствуется, закрепляется женщинами, а чужое вводят в общество мужчины.

Традиции и инновации могут распределяться не только по членам пары, противопоставляемой по половому признаку, но, видимо, и по членам любой иной пары, образующейся в результате бинарного деления общества. Пример такого рода (пока единственный известный нам) являют собой дуальные половины дуа и йиритья в Северо-Восточном Арнемленде: дуа хранит память о древнейших традициях племени, йиритья же имеет отношение и к инновациям самого разного рода.38 Эту ситуацию можно сравнивать с тем, как по двум полушариям человеческого мозга распределяются соответственно древние (природные) и новоприобретенные (культурные) функции.

Возвращаясь к двум схемам, укажем еще один механизм, который может иметь к ним отношение. И избавление от андрогинизма, и его приобретение тем или иным способом изменяют доставшееся нам от природы. Человек фактически доделывает, дооформляет первоначальную заготовку, вносит коррективы, часто необратимые, которые позволяют иницианту совершить решающий шаг из мира природы в мир культуры. Такой вид созидания вообще присущ архаической традиции, демиурги часто творят первых людей не из аморфной глины или дерева, а из почти готовых полуфабрикатов. Таковы были, например, инапатуа — бесформенные допредки аранда, напоминавшие человеческие существа, но скрюченные и сбитые в комок, в котором лишь с трудом можно было распознать контуры отдельных частей тела. Из них и высвобождаются, вырезаются люди обычного вида, причем тогда же и совершается над ними обрезание.39 Как видим, генитальная операция входит фактически в тот же ряд, что и придание телу сочленений, органов зрения, слуха и т. п., тогда как в ходе ритуального аналога творения людей единственным органом, требующим культурной доделки, нередко являются лишь гениталии. Показательно, что эта операция влечет за собой целую цепочку культурных изменений — прошедший инициацию изменяет свой внешний вид, социальный статус, получает право жениться (выйти замуж) и т. п.

Интересно, что иногда одежда также может иметь прямое отношение к генитальной операции. Так, на о-ве Малекула, как и всюду на Новых Гебридах, где практикуется генитальная операция (инцизия или циркуминцизия), мужчины скрывают от глаз посторонних лишь подвергшийся операции участок при помощи специального тщательно носимого фаллокрипта,40 т. е. одежда-фаллокрипт появляется как скрывающая не нечто постыдное, а культурно измененное, она — знак половых (и социальных) изменений у ее носителя (ср. фиговый листок, ознаменовавший появление у библейских первопредков новых функций скрываемых частей тела). Даже отсутствие каких-либо признаков ношения одежды после генитальной операции, нередкое в аборигенной Австралии, не означает еще, что этот принцип не работает — след субинцизии находится на скрытой части фалла, но его невидимое присутствие придает обладателю особую культурную значимость — ср. демонстрацию (иногда с ощупыванием) следа операции при некоторых обрядах.41

Кстати, любопытные отголоски приведенных схем может дать история моды с ее постоянными колебаниями то в сторону феминизации, то в сторону маскулинизации Мода вообще склонна к рассмотренному выше демиургическому способу дооформления, культурного преображения отдельных частей тела, особенно женского — ср. например, турнюры или накладные плечи. Правда, такоё преображение подчинено временному идеалу и совершается менее болезненными и жестокими методами, чем это делается при необратимых деформациях черепа, стоп, шеи, мочек ушей, labia monira (так называемый готтентотский передник) и т. п., осуществляемых с целью приближения к тому или иному постоянному идеалу. Этот идеал — результат максимального окультуривания, которое в свою очередь сводится к противопоставлению подвергшегося антропологическим изменениям остальному природному и хаотическому миру.

Последний момент, который мы хотели бы отметить в связи с двумя противоположными тенденциями-схемами, это симметричность, параллелизм в характере ритуалов, совершаемых одновременно над посвящаемыми обоего пола. Мы уже сталкивались с этим явлением, например, когда рассматривали сходные механизмы мужского и женского обрезания. Здесь нас интересует именно момент одновременности, необходимости сделать то же самое, вызванный, возможно, «е соображениями андрогинического порядка и не завистью и подражанием, а именно тягой к симметрии, с помощью которой бинарное общество пытается создать для себя видимость целостности и стабильности. Не следует забывать, что параллелизм между мужским и женским обрядами, например субинцизией и вагинальной инцизией в Австралии или более распространенное соответствие между обрезанием и дефлорацией, — толкование самих носителей этих традиций, а не теоретические построения исследователя. Особенно хорошо симметричность двух обрядов перехода (по терминологии А. ван Геннепа) видна в мифе австралийского племени андьяматана, где герой мечет бумеранг, который по возвращении обрезает его крайнюю плоть и одновременно проникает во влагалища двух его жен.42 В догонской традиции сходная симметрия призвана устранить несправедливое неравенство между мужчинами и женщинами, из-за которого лишь женщинам суждено страдать от родовых мук. Крайняя плоть здесь, которая после первого обрезания обратилась в существо, похожее на змею или насекомое, но не являющееся ни тем, ни другим, хотя и относимое к классу змей, символизирует боль при обрезании, которая должна внести элемент страдания, подобного женскому, — ср. упоминавшееся явление кувады, снимающее это противоречие и в социальном аспекте. Сходным образом клитор, после обрезания обратившийся в скорпиона, концентрирует в себе боль, которую испытывает женщина при родах.43

В иных случаях параллелизм между мужским и женским обрядами может быть вызван очень далекими от андрогинизма соображениями — так русские скопцы «убеляют» своих женщин, удаляют у них верхнюю часть labia majora, чтобы воспрепятствовать половым сношениям.44 Любопытно, что в Грут-Айленде австралийские аборигены совершают сходную операцию, можно сказать, с прямо противоположной целью.45 Кстати, последний случай может служить еще одним примером «слепого» подражания женщин мужчинам: крайнюю плоть удаляют, возможно, именно из-за определенного сходства с labi majora. Примером «слепого» подражания на этот раз мужчин женщинам могут служить те же скопцы, наиболее фанатичные из которых вырезают себе также грудные мышцы — при том, что женщины-скопчихи отрезают себе груди.

До сих пор мы рассматривали преимущественно ритуальный аспект двух тенденций и пытались обратить внимание на то, какой богатый аспект оттенков сопутствует прозрачной, казалось бы, схеме. Если же обратиться к сходным представлениям из сферы мифологии, то схема проявляется более однозначно, причем на первый план здесь выдвигаются близнецы — вечный символ разделения и единения.

Прежде всего — о симметричности двух, образующихся из одного. Наиболее зримо эта симметричность заложена в Платоновом мифе об андрогине,46 круглом существе с двумя совершенно одинаковыми лицами, глядевшими в противоположные стороны, и соответственно с четырьмя конечностями и двойными органами. Будучи разделенными, бывшие половинки андрогина стремятся слиться и вновь сплавиться в единое существо. Андрогин — третий пол, ныне исчезнувший, мужской же пол и женский также некогда представляли собой спаренное круглое, уже совершенно симметричное образование. Платонов миф толкует природу разных типов любви, но фактически он повествует и о начале всех типов близнецов. Причем стремление разделенных половинок к любовному слиянию косвенно говорит о том, что еще до разделения андрогинное круглое существо пребывало в состоянии не только анатомического, но и любовного слияния, хотя срамные части, по мифу, были направлены в противоположные стороны — их переместил в теперешнее положение Зевс, сжалившись над разделенными им половинами. Более последователен в этом отношении древне-индийский миф, где бог-творец, пожелав второго, стал таким, как женщина и мужчина, соединенные в объятиях. Затем он разделил себя на две части, создав тем самым супруга и супругу, почему «сами по себе мы подобны половинкам одного куска». Иными словами, андрогинное существо пребывало в состоянии постоянного инцеста — инцеста потому, что половинки были созданы из одного целого. Правда, здесь не говорится о схожести разделившихся половинок — первых мужчины и женщины; это качество, как правило, одно из характерных свойств мифологических разнополых близнецов, которые к тому же, как обычно считают, находились в состоянии инцеста еще в материнской утробе,48 т. е. также как бы представляли собою до рождения-разделения некое подобие андрогинного существа.

Симметричность, тождественность реальных разно-полых близнецов — далеко не обязательное ввиду их негомозиготности явление. Однако идентичность мифологических близнецов непременно так или иначе подчеркивается? хотя бы их именами, максимально близкими (ср. Яма — Ями, Крипа — Крипи) или даже совпадающими (вспомним близнецов Номмо). Иногда одно совпадение имен супругов может выдать их утерянную в сюжете близнечность. Таков случай древнеиндийского эпического героя Джараткару, который поклялся жениться, только если найдет девушку, носящую то же имя.49 Если идентичность «расходящихся» близнецов достаточно очевидна, то идентичность «сходящихся» показывает, что любой истинный, правильный брак непременно связан с обретением своего близнеца-партнера, воссозданием пренаталного инцеста и состояния спасительной целостности. Порой сюжет по целому ряду признаков придерживается близнечной тематики, лишь вводя искусственные преграды для явного инцеста.50 Так, в анонимном французском романе XII в. «Флуар и Бланшефлор» сарацинский принц и его возлюбленная, пленница-христианка, были зачаты в одну ночь и родились в один день, они росли вместе, делились всем? кроме материнского молока, и к тому же были необычайно похожи.51

Идентичные близнецы-супруги фактически подчиняются тем же законам, которые управляют разными сторонами двух схем-тенденций в рассмотренных выше ритуалах инициации. Это прежде всего связано с тем, что инициация, как правило, необходимый для вступления в брак ритуал. Идентичность, вернее, симметричность мифологических близнецов соотносима с симметричностью мужских и женских обрядов, о которой уже шла речь. Иногда эта симметричность подчеркивается дополнительными деталями, обыгрывающими тему разделения и соединения. Так, у диери юноше во время инициации обрезают крайнюю плоть, а у его нареченной вырезают девственную плеву, причем оператор девушки помещает на короткое время в ее влагалище крайнюю плоть будущего Мужа — очевидно, с магической целью обеспечить крепость уз между будущими супругами,52 но вместе с тем он, не осознавая того, приводит в движение и «близнечные» механизмы; несмотря на то что будущие супруги самым строгим отбором ограждаются от инцеста, их брак оказывается далеким отзвуком первого инцеста.

Подражание мужчин и женщин друг другу в ритуале также находит типологические соответствия с симметричностью, зеркальностью близнецов. Вообще зеркальность, присущая однополым, идентичным близнецам, порой фиксируемая объективно, 53 нередко передается и разно-полым близнецам — естественно, уже символически. Здесь мы сталкиваемся с удивительной способностью близнецов, реальных или реконструируемых, изменять свой пол, что сразу же сближает оба типа близнецов, делая понятным, почему поведение потомков всех трех начальных полов Платонова мифа сводится к единому стереотипу.

Необходимость изменения пола с особой остротой возникает в случаях, когда первопредками современных людей оказываются братья. Так, в мифах мункан старший из двух братьев каменным ножом отрезает половые органы спящего брата и вырезает на их месте женские, сотворив себе тем самым жену.54 То, что это не близнецы, не должно смущать нас прежде всего потому, что, как верно считал А. М. Золотарев, подобные сюжеты о двух братьях или двух сестрах в дуально организованном обществе, скорее всего, восходят к близнечной тематике, 55 к тому же и среди близнецов нередко выделяется «старший», лидер, хотя разница в появлении на свет может исчисляться мгновениями. Часто как раз борьба за первородство оказывается одним из ключевых моментов близнечного мифа.5" Показательно также, что мунканские братья еще до половых изменений различались по признакам, характерным для их будущего состояния, — старший, белый, мужской соп1га младший, черный, женский. Среди реальных братьев-близнецов может иметь место аналогичное соотношение признаков — так, в одной паре идентичных близнецов старший (на 33 минуты) близнец, выполнявший в своих эротических фантазиях мужскую роль по отношению к младшему брату, был к тому же правым (братья составляли правую и левую ноги воображаемого единого тела).57

Изменить свой пол могут стремиться и оба члена идентичной пары. Так, недавно были описаны сестры-близнецы, с детских лет отказавшиеся говорить с кем-либо из взрослых. Став подростками, они пытались воспрепятствовать своему перерождению в женщин — туго перевязывали начинавшие развиваться груди, дали обет никогда не менять брюки на юбку. Одна из сестер вспоминала потом, что все школьные годы чувствовала себя мальчиком под внешними признаками девочки.58

В случае же с разнополыми близнецами их, наоборот, иногда «превращают» в однополых. Так, у амакзоса (Юго-Восточная Африка) вместе с мальчиком проходит обряды инициации его сестра-близнец, она подобно ему бреет голову, присутствует на всех церемониях (что исключается для любой другой женщины), а когда обрезают брата, делают вид, что тем же действиям подвергают и ее. 59

Возможно, что одна из причин такой легкости половых трансформаций близнецов кроется в особенностях зеркального способа порождения — наше отражение-двойник, стабильно соотносимое с явлением близнечества, 60 имеет скрытые качества, способствующие превращению; ср. хотя бы изменение правого (главного) в левое, типично женское. О правомерности такого механизма изменения пола может свидетельствовать «поэтапная» трансформация шамана в женщину — от ритуальной значимости его левой руки 61 через женскую одежду к превращенному шаману, «в самом деле» поменявшему свой пол на противоположный. Особенно хорошо этот механизм превращения виден в фильме С. Параджанова «Цвет граната», где поэта и его возлюбленную играет одна и та же актриса, причем чередующиеся кадры с ними соединяются неким подобием зеркала. Тем самым в один пучок сходятся разные символические линии, в том числе двойничество, разнополое близнечество и андрогинизм, т. е. практически весь круг мотивов, которые по тому или иному поводу затрагиваются в статье.

Следует заметить, что близнечеству вообще часто сопутствует тема андрогинизма, явно (например, в Африке 62) или неявно (ср. мужские черты во внешнем облике Артемиды и женские — в облике ее брата-близнеца Аполлона 63). О легкости трансформации пола близнецов могут говорить и сходная структура, и перекрываемость двух вариантов парного мифа о первых близнецах, реконструированная нами в другом месте,64 — с темой борьбы в случае однополых близнецов и инцеста в случае разнополых.

Неопределенность, изменчивость пола близнецов, их постоянная склонность к обману, трюкачеству 65 — основа не только ритуально-мифологических, но и повседневных сюжетов, порой не менее драматичных и мифологизированных. Так, практически все разбираемые здесь смысловые оттенки проявились в странной и скандальной истории, недавно взбудоражившей жильцов одного из микрорайонов Еревана. Мы не будем настаивать на фактической точности приводимых ниже версий, не будем ссылаться на юридические, генеалогические и медицинские свидетельства, поскольку, как стало очевидно, все доступные нам источники также в немалой степени оказались «загрязненными» мифологическими стереотипами. Приведем кратко все версии.

У молодой женщины А.объявился брат, который часто посещал ее и завел роман с соседкой сестры. Между братом и сестрой имелось большое сходство, хотя их вроде бы не видели вместе. Как-то сестру застали в момент, когда она ласкала и целовала одежду брата. Однажды брат попал по какому-то поводу в милицию, где обнаружилось, что он — женщина, более того, что это сама А. Выяснилось, что у А. был умерший в младенчестве брат-близнец и что А. росла как «девочка-мальчик» (азерб. lezollan — так называют девочек-сорванцов, ни в чем не уступающих мальчикам). Лжебрат оказался замешанным и в других любовных историях, причем жертвы, по их словам, не догадывались о том, что имели дело с женщиной(во время близости пенисом служил баклажан). Сразу же после скандала А. переехала, однако ее «брат» продолжал уверять возлюбленную по телефону, но он в самом деле существует и что он близнец А. Наконец, у А. обнаруживается сестра-близнец, известная под кличкой «распутница». По последней версии, она и является травестом-братом.

Как видим, здесь переплелись и склонность близнецов к перемене пола, и тяга близнеца к занятию места своей утерянной половины — с элементами инцестуозно-андрогинной фантазии.

Эта близость полов, постоянная взаимопревращаемость уже не близнецов, а двух классов — мужчин и женщин, выступающих, подобно супругам, как половины одного целого, хорошо видна во многих оргиастических обрядах, смысл которых — в воссоздании некоего целостного, еще не разделившегося на две противопоставляемые (в том числе по признаку мужской — женский) части организма. Именно здесь половая травестия выступает в том андрогинном своем аспекте, от которого мы отказались в начале статьи в пользу других качеств этого явления.

Показательно, что в этих случаях переодетые в одежду противоположного пола изменяются и в «анатомическом» плане. Так, у переодетого в женщину мужчины-аатмуль (Новая Гвинея) появляется странный орган — анальный клитор в виде помещенного в задний проход оранжевого плода мбуанди.66 Другой пример: во время обрядов с теми или иными травестийными элементами мужчины и женщины создают на месте демонстрируемых гениталий имитацию половых органов противоположного пола с помощью ладоней и рук 67 или делают это словесно.68 Когда же обменявшиеся половыми признаками сливаются в ритуальном соитии, этим достигается, по-видимому, еще большее взаимопроникновение составляющих целое поло-вин, создается как бы еще более недифференцированное двуполое единство. Так соединяются во время церемонии в честь первого убийства врага, совершенного юношей, его материнский дядя — упоминавшийся уже травест с анальным клитором — со своей женой, одетой и действующей как мужчина.69 Можно вспомнить в этой связи обратную, «мужскую» бандху пурушайиту в индийской ars amatoria, когда супруги меняются ролями. Любопытно, что символическая, т. е. обратимая перемена пола благодаря удивительным достижениям современной медицины все чаще стала заменяться реальной, необратимой; известны даже случаи, когда оба супруга решаются изменить свой пол на противоположный.

Все рассмотренные обряды, во время которых воссоздается некое целостное, «андрогинное» состояние, так или иначе имеют дело с механизмами, обеспечивающими вечное обновление жизни, они важны не только для узкого круга участников, например совершающих ритуальное соитие травестов или мальчиков, переживающих мистическое анатомическое перерождение, но и для общества в целом. Это некоторый способ приблизиться к состоянию дотворения, к тайнам вечности и бессмертия. Именно поэтому в гностической традиции спасение считается возможным лишь при воссоздании этого неразделенного состояния. Ср.: «. . .когда вы сделаете двоих одним. . . и когда вы сделаете мужчину и женщину одним, чтобы мужчина не был мужчиной и женщина не была женщиной. . .» (Фома. 27). Еще более образно говорится о том же в Евангелии от Филиппа: «Когда Ева была в Адаме, не было смерти. После того, как она отделилась от него, появилась смерть. Если она снова войдет в него и он ее примет, смерти больше не будет».70 Не случайно здесь (как и всюду, где затрагивается проблема двух и одного) снова появляются близнецы, причем близнецы инцестуозные.71

Идея об обретении бессмертия после возврата в состояние неразделенности с поразительной точностью воплотилась в откровениях и переживаниях Л., душевнобольного, не имеющего никакого представления ни о гностической религиозно-философской системе, ни о чем-либо близком к этому кругу представлений.72 Л. нашел свою бесплотную единоутробную сестру-близнеца (этим и ознаменовалось начало его болезни) и тем самым обрел бессмертие. У правшей сестра-близнец локализована в левой половине тела, а у левшей — в правой.73 Родители Л. и «обретенной» им сестры — не нашедшие себя близнецы (ср. судьбу разделенных половинок из Платонова мифа), от их брака должна была бы родиться идеальная, бессмертная пара — близнецы в изначальном (и вечном) объятии, с членами в соитии, языком девочки во рту («в языке») мальчика и с соединенными (или соприкасающимися — арм. крас) пуповинами. Л. считает Адама и Еву первыми разделенными близнецами — Еву сотворили из правого ребра Адама (Адам, как и Л., был левшой); с тех пор и была нарушена гармония и уничтожено бессмертие, которые обретают отдельные счастливцы, нашедшие своего близнеца.

«Бред» Л. удивительным образом оказывается прямо соотносящимся с целым рядом архетипических представлений, питающих и многие рассмотренные выше обряды и мифы. Если у гностиков воссоединение Адама и Евы происходит мистически, а не половым путем, как у Л. (впрочем, и у него половые отношения с сестрой-близнецом составляют лишь часть их совместной жизни), то в некоторых тантристских сектах состояние божественного единения со своей шакти — энергетической основой организма, имеющей женскую природу, достигается на низших уровнях при помощи ритуального соития с партнершей-шакти, а на высших — при помощи специальной медитации, приводящей к мистическому соединению внутри тела адепта.

Наконец, последнее замечание в связи с расхождением и встречей двух миров. Мы уже упоминали об отождествлении пуповины и пениса, которые одинаково «перерезаются», чтобы освободить мальчика от связи с матерью, сосредоточившей в себе все женское. Эта связь, таким образом, осуществляется через гениталии (вспомним мнение Рохейма о крайней плоти как символе материнской утробы; ср. также представления о плаценте и пуповине как близнецах новорожденного 74), т. е. она каким-то образом имеет отношение к инцесту с матерью. Здесь имеет смысл вспомнить о том часто наблюдаемом факте, что мужчина стремится выбрать себе жену, чем-то похожую на мать, 75 а также о частом отождествлении сына с матерью — ср. пословицы типа «Счастливый сынок в матушку», «Кто похож на мать — того будут люди знать, а кто на отца — тот дика овца».76 Иными словами, близнец-супруга тяготеет к образу матери, от которой пытаются оторваться и к которой вечно стремятся.

Все рассмотренные выше обряды и мифологические ситуации являются попытками, с одной стороны, освободиться от своего двойника-половины, принимающего образы то самого себя,77 то сестры-близнеца, то матери, а с другой стороны, слиться с ним, обрести целостность и спасение. В этих колебаниях вокруг идеального состояния андрогинизма и осуществляется постоянное расхождение и вечная встреча двух миров — мужчин и женщин.

Источник: Этнические стереотипы мужского и женского поведения: сборник статей. - СПб., "Наука", 1991. С. 109-132.

Назад

Copyright © 2003-2012 Upelsinka's Page