English


Автор проекта:
Марина В. Воробьева


Т. В. Цивьян

Оппозиция мужской/ женский
и ее классифицирующая роль в модели мира

«Le monde sexualise» назвал одну из глав своей книги «Кузнецы и алхимики» Элиаде, имея в виду «квалифицирующую морфологическую классификацию, являющуюся завершением и выражением опыта мистической симпатии [sympathie, в терминологическом смысле слова. — Т. Ц.] с миром». И далее: «Идея самой Жизни, проецированная на Космос, сексуализует его» (1) Определяющая роль мужского и женского начала в творении мира, в его устройстве и функционировании (ср. хотя бы «великий космический миф о связи activite sexuelle et agricole») (2) слишком хорошо известна, чтобы повторять это здесь. Мощность и разрешающая сила оппозиции мужской/женский (далее м/ж) заложена в том, что полярность предполагает, вернее, требуе т активного, творческого (творящего) взаимодействия оппозитов (их съединенье, сочетанье, и роковое их слиянье, и поединок роковой), что является сутью творения, существом мира и его гарантом, так же как одним из основных параметров стереотипа поведения человека.

Из этого положения достаточно естественно вытекает универсализующая роль классификации по признаку м/ж, когда под нее подверстываются объекты, явления и действия, реально с сексуализацией универсума не связанные. Сближение/удаление, (от)давание /(от)бирание, появление/исчезновение, метаморфозы и т. п. мифологизируются в кругу действия оппозиции м/ж. Названная выше книга Элиаде посвящена тому, как чело-век осваивает и использует неживую природу — мир минералов — с помощью металлургии и алхимии. Операции, совершаемые над соответствующими объектами (как и они сами), сексуализованы, а демиург-человек выступает в роли «родовспомогателя»(3) (ср. понятия Terra Mater, Petra Genitrix и др.). Итак, «на определенном уровне культуры весь мир, мир "природный" так же, как и мир предметов и вещей, изготовленных человеком, оказывается сексуализованным», (4) т. е. разделенным на две части по признаку м/ж, Представляется, что при всей своей несомненности «содержательно-функциональный» (операционный) механизм оппозиции м/ж ее не исчерпывает: помимо него, в самой оппозиции есть некая самодостаточная значимость, которая определяет ее особое, в каком-то смысле главенствующее место в наборе семиотических оппозиций модели мира (далее ММ), — ср. хотя бы противопоставление мужского и женского начала (янь/ин) в китайской традиции как основной принцип классификации мира. К этому предположению приводит анализ того, как реализуется оппозиция м/ж в разных кодах разных ММ. Здесь заранее можно сказать, что универсализация сама по себе, хотя бы в части случаев, должна привести к классификации чисто условной, не основанной на реальных свойствах объектов. Далее: семантические основания классификации последовательно не выдерживаются, и эта лабильность как бы колеблет ее содержательную сущность. Соответственно этому попытки интерпретации, исходит ли она от носителей традиции («изнутри») или от исследователей («извне»), нередко осуществляются на уровне народной этимологии — объяснение, так сказать, «назад», по аналогии и т. п. Разумеется, то же можно сказать и о других оппозициях, но эта — слишком яркая, слишком наглядная, и поэтому условность, непоследовательность проявляются в отношении нее особенно отчетливо.

Соображения места заставляют ограничиться немногими примерами, универсальность же оппозиции м/ж позволяет привлекать разные «сюжеты» и разные традиции, от архаических до современных. Богатый и разнообразный материал предоставляет этномузыковедение; в данном случае мы коснемся структуры музыкальных инструментов. Их «сексуализация» (5) проявляется прежде всего на конструктивном уровне. Инструменты с объемными резонаторами, восходящие к сосудам («калебаса»), в свою очередь имитирующим естественные полости, углубления в земле (6) достаточно буквально воспроизводят женское (лоно) (7). Соответственно мужское начало опознается в инструментах или их деталях, восходящих к стволу, стеблю, палке и под. Способы извлечения звука — удары, трение — сопоставляются с сексуальным актом. Если учесть, что эта символика универсальна в ММ и для акта творения (природа), и для демиургических актов (культура), то можно приписать музыке функцию «озвучивания» соответствующей мифологемы, ее музыкальное кодирование. Возвратимся к музыкальным инструментам (их генетическая связь с утварью, в частности с посудой, здесь рассматриваться не будет(8)): на парадигматическом уровне оппозиция м/ж наиболее четко представлена в противопоставлении ударных (типа барабанов, кимвал, кастаньет) духовым (различные виды труб); операционная же реализация соответствующего действия представлена наиболее непосредственно опять-таки в барабанах, по которым ударяют (палками, ср. также фрикционные барабаны (9)).

На этой символике построено предложенное сравнительно недавно толкование сюжета «Деметра в Элевсине», где реконструируется код музыкальных инструментов (10). Эпизод прихода безутешной Деметры в дом элевсинского правителя, где она впервые после потери дочери рассмеялась, известен в двух версиях: 1) Гомеровский гимн Деметре 200—204; 2) Клем. Алекс. Протр. 20,1—21,2. В 1-й Деметра приходит в дом Келея и ее смешит служанка Ямба . Во 2-й ее принимают супруги Дисаулис и Баубо. Ямба — Баубо смешат Деметру, как предполагается, непристойными шутками и телодвижениями, обычными для ритуалов, связанных с плодородием. После этого Деметра готовит (1), принимает (2) от хозяев <…> сакральный напиток Элевсинских мистерий, основу которого составляет мука. Далее автор предлагает «музыкальную» интерпретацию имен названных персонажей. Не приводя здесь подробно и никак не оценивая его этимологические соображения, скажем только, что имена женских персонажей <…> он возводит к обозначению барабана по ономатопеическому принципу. Для <…> предполагается в качестве источника авлос, традиционно переводимый 'флейта' (на самом деле это род гобоя), с более чем прозрачной эротической символикой. Что касается имени «Келеос», то в нем предполагается значение песта, что может быть связано с приготовлением муки для <…>. Пара барабан—флейта и ступа—пест имеют одно и то же значение в кодах соответственно музыкальных инструментов и орудий труда (ср. их сочетание в изображении на ионийском чернофигурном диносе из Бостонского музея: юноша и девушка толкут нечто огромными пестами в огромной ступе; стоящий слева юноша играет на двойном авлосе). Это взаимопроникновение разных кодов, актуализацию связи музыкальных инструментов с сосудами автор излагаемой здесь работы видит и в известной формуле посвящения в мисты <…> (11) вкусил из тимпана, выпил из кимвал, стал мистом Аттиса' и предполагает, что она означает ритуальное соитие для обеспечения плодородия (ср. аналогии между культом Деметры и фригийским культом Реи—Кибелы— Аттиса). Это достаточно остроумное толкование служит хорошей иллюстрацией того, как четко отражается оппозиция м/ж в структуре музыкальных инструментов, как хорошо она приспособлена для выражения универсальной семантемы, связанной с плодородием, и как легко поддается транспонированию в другие коды ММ.

Однако далеко не всегда соответствия такого рода столь прозрачны. В достаточном числе случаев оппозиция м/ж как бы навязана извне как абстрактный классификатор и объяснение затрудняет самих носителей традиции. Так, эллинистический автор, собиратель «удивительных историй», Антигон среди примеров необыкновенных музыкальных способностей и свойств разных животных и птиц (соловьи над могилой
Орфея поют особенно сладкозвучно; одни куропатки в Аттике и Беотии совершенно безголосые, другие же обладают прекрасными голосами и т. п.) сообщает следующее: 7. то же и об овечьих кишках [материал для изготовления струн. — Т. Ц.]; бараньи кишки вообще не звучат, а овечьи звучат прекрасно (1); поэтому и поэт сказал: «И из овечьих кишок семь струн приладил созвучных» (<…> Ходбад. Гомер. гимн Герм. 51) (2).

Оппозиция м/ж в сфере музыки проявляется, если можно так сказать, многоступенчато. Здесь не будет затронут вопрос о «женской» и «мужской» музыке, достаточно сложный: музыка, исполняемая женщинами/ музыка, исполняемая мужчинами; музыка, исполняемая для женщин/музыка, исполняемая для мужчин (что может сопровождаться соответствующими запретами (12) и т. п. Мы остаемся в пределах музыкального инструментария. Конечно, структура инструмента далеко не всегда так легко подверстывается под оппозицию м/ж. Но есть еще один критерий дистрибуции — «женские» и «мужские» инструменты, т. е. инструменты, на которых играют соответственно женщины и мужчины. Казалось бы, здесь должно быть прямое соответствие: инструмент с выраженной «женской» структурой предназначен для женщины, и наоборот. На самом деле эти две классификации накладываются друг на друга далеко не всегда и варьируются не только в разных традициях и в разные временные периоды, но и в пределах одной и той же традиции. Так, барабаны (о «женскости» которых говорилось выше) на Древнем Востоке и в античности действительно были женским инструментом, (13) что отличается, например, от современной европейской традиции, где ударные — по преимуществу мужской инструмент. С другой стороны, на авлосах играли и мужчины, и женщины.(14) Знаменитый исследователь и классификатор музыкальных инструментов К. Закс, которого тема «сексуализации» особенно интересовала и который пытался дать последовательную семантическую классификацию соответствующей дистрибуции (например, труба, с выраженной символикой мужского начала, становится мужским инструментом; струнные обычно принадлежат женщинам и т. п.), вынужден был достаточно быстро признать их амбивалентность или «бисексуальность».(15) Легче всего говорить об обычной вариативности или об ослаблении или даже вырождении оппозиции, но, пожалуй, разумнее предположить, что «функциональные» основания перекрываются чем-то иным, что оппозиция м/ж должна непреложно сохраняться, даже когда она выражается почти парадоксальным способом.

Одно из бытовых оснований разбираемой классификации — то, что женщина не играет на больших, громоздких инструментах, исполнение на которых требует особых физических усилий (медные духовые, контрабас и т. п.). Но вот романтические воспоминания гофмановского капельмейстера Иоганнеса Крейслера об умершей в юности «дивной лютнистке» тетушке фюсхен. (16) В этих воспоминаниях «химерическая тетя Фюсхен»
возникает в виде теневого силуэта на стене, среди целого хора монахинь, «играющих на престранных инструментах». Но здесь тетя Фюсхен уже не лютнистка: вот «она поднялась на скамеечку, чтобы удобнее было управляться с тяжелым инструментом». Этот инструмент — тромбомарина, морская труба, монохорд, длина которого у Гофмана — 7 футов, т. е. больше 2 м, смычковый инструмент, звук которого имел «носовой оттенок, несколько напоминающий звучание приглушенной трубы». Другое название этого инструмента — <…>, поскольку на нем играли монахини в монастырских оркестрах (что и является сюжетом теневой картинки у Гофмана). Таким образом, это женский инструмент по преимуществу, можно сказать, парадоксально женский инструмент. В данном случае его размеры, тяжесть и даже некоторая конструктивная нескладность (Гофман приводит его подробное описание) контрастируют с хрупкостью, «бестелесностью» исполнительницы, и именно этот контраст особенно привязывает этот странный инструмент к сфере женского. Несомненно, таким было ощущение Гофмана, которое он передает и читателю. Однако современный исследователь решительно утверждает, что «теория, согласно которой морская труба использовалась как замена трубы в монастырях, не имеет под собой никакого основания».(17)

Разделение инструментов на мужские и женские по другим признакам (большой/маленький, Ориноко; правый/левый, барабанные палочки, Япония, и т. п.),(18) естественно, отсылает к разветвленному набору других оппозиций, распределенных в поле соответственно мужского и женского. Кроме упомянутых см. еще: жизнь/ смерть, верх/низ, чет/нечет, свет/тьма, сухой/мокрый, твердый/мягкий и др. Столь протяженный и разнообразный ряд соответствий заставляет исследователей говорить об «особой семиотической роли противопоставления мужской/женский», которое «можно рассматривать как свернутую серию» других противопоставлений. (19) Это заключение побуждает к следующему вопросу: определяется ли такого рода свертывание только соответствующим мифологическим досье, или оппозиция м/ж обладает имманентной классифицирующей силой, благодаря чему она с особой эффективностью «вбирает» в себя прочие оппозиции, становясь при этом чистым знаком (что, в сущности, сформулировали у Бальзака дети, считавшие, что отличить мужчину от женщины можно только когда они одеты, т е. по предельно условному и в определенном смысле случайному основанию).

Переход к более общим и абстрактным рассуждениям побуждает обратиться и к более общей и абстрактной знаковой системе — к языку. Тема «язык и пол» сейчас заметно актуализируется, при этом разрабатываются выходы в этно-, социо-, наконец, в чистую лингвистику.(20) Ср. хотя бы постулирование понятий мужского и женского языка/речи на фонетическом, лексико-грамматическом и семантическом уровне; пользование разными языками в ситуации многоязычия и в связи с этим выбор языка-посредника при общении мужчин и женщин между собой; (22) приписывание, может быть, импрессионистическое, признака «мужественности» или «женственности» различным языкам и языковым типам и т. д. Мы ограничимся некоторыми этнолингвистическими примерами, отмеченными в последнее время в разных славянских традициях.

В обстоятельной статье, посвященной систематизации Mann-Frau-Ver haltnisses (23) на этнолингвистическом материале, Н. Рейтер приводит показательную подборку южнославянских примеров, в основном касающихся быта (дом, утварь, инструменты, одежда и под.). Здесь прежде всего выделяется группа объектов, в названиях которых присутствуют лексемы мужской и/или женский: машка/женска копча 'крючок и застежка'; машка/ женска црпка 'сосуд типа фляжки и чефпак'; машки/ женски жегол 'деталь ярма' и др. В одних случаях мифологическая (эротическая) символика восстанавливается достаточно легко, в других приходится обращаться к набору оппозиций, подчиненных м/ж (см. выше). Релевантность признака м/ж в этой области, конечно, известна (особенно в том, что касается посуды), (24) в соответствующих описаниях это отмечается, хотя далеко не всегда систематизируется.

В данном случае нас больше интересуют лексические пары, противопоставленные по этому признаку/ (у Рейтера их собрано 30); в этой группе семантические основания, так же как и соответствие определенной семиотической оппозиции, обнаружить уже сложнее, и в целом ряде случаев приходится ограничиваться оппозицией м/ж как абстрактным классификатором. Крайнее выражение такого рода ситуации можно видеть в загадке: Jендек идеиспод ку е, jендечица изнад ку е, йе се сташе ту се jендекаше (с комментарием автора статьи: «Непереводимо, так как смысл неясен, а разгадка неизвестна»). Следует заметить, что такого рода немотивированные пары, нередко представленные мужским и женским вариантом собственного имени, типичны для загадок и в других балканских традициях (25). Ср. также румынское заговорное клише-мультипликацию злокозненных персонажей, появляющихся парами: львы со львицами, оборотни с оборотнихами, упыри с упырихами и т. п. (26) Несомненно, кроссжанровый анализ увеличит число подобных примеров.

Пока же — вот некоторые из предметных лексических пар, приведенных Рейтером: jабучар 'продавец яблок', 'любитель яблок', 'яблоневый сад'/ jабучара 'Apfelschiff’; каблиh/каблица «мужской» и «женский» вариант названия сосуда типа бадьи, ушата (уменьшит. к кабао), разница в значении неизвестна; каjас 'ремень', возможно, 'портупея'/ каjаса 'подпруга'; каменац, каменак, регулярный диминутив к камен 'каменъ'/каменица 'сосуд в виде выдолбленного камня', 'каменоломня', 'ведьма'; ки/ак/ кщача 'дубина', кujача имеет на конце круглое утолщение, кujaк может означать еще рождественское печенье, предназначенное для мужчин; клепац 'язык колокола'/клепка 'коровий колокольчик'; кочан> 'кочерыжка' /кочаньица 'кочерыжка с листьями'; козлац 'сосуд, в который пастухи собирают ягоды'/козица 'глиняный горшок на трех ножках' (восходит к противопоставлению козел/коза); коврчак, коврчик, 'круглая мужская шапка'/коврчица 'локон' и т. п. Представляется, что интерпретация этого материала может идти в двух направлениях: с одной стороны, поиски глубинных мифологических соответствий, вплоть до самостоятельных мифологем, свернутых сюжетов и т. п.; с другой стороны, поиски чисто классификационных оснований на синхронном уровне. В этом последнем случае мы возвращаемся к особой разрешающей силе оппозиции м/ж.

Примечательные наблюдения по восточнославянской традиции сообщаются А. Л. Топорковым. В Житомирском Полесье существуют дублетные названия предметов для утвари и деревьев, противопоставленные по признаку м/ж; горшок/горщица; дежун/дежка; березун/береза; дуб/дубица и др. Приводятся объяснения носителей традиции, так сказать, изнутри ММ: на дубе нет семян, он бесплоден, а на дубице есть желуди. Дежун/дежка противопоставлены по оппозиции нечет/чет (sic!), выражающейся в количестве клепок. Функциональная разница между этими сосудами заключается в следующем: в дежуне плохо заквашивается тесто; в дежку нельзя заглядывать мужчине, иначе у него перестанет расти борода. Дежуна можно превратить в дежку, вставив недостающую клепку. При покупке квашни иногда считали клепки на нечет/чет: диж, дижа, диж, дижа и т. д. и отказывались покупать, если количество оказывалось нечетным, т. е. если квашня была дижем, а не дижой. Этот пример весьма интересен с точки зрения подчинения оппозиции чет/нечет оппозиции м/ж, зафиксированного на языковом уровне.(27)

Можно думать, что подобные наблюдения — только начало и что репертуар этой лексико-словообразовательной модели проходит по разным традициям и обеспечивается среди прочего и чисто языковыми средствами. Ср. примеры из русских говоров: бабий нож 'ножницы'/ мужичий нож 'большой нож, который используют для разрезания мяса и при забое скота' (СРНГ, вып. 22, с. 268); квашенка, квашонка 'посуда, кадка для заквашивания теста'/ квашенник ‘покрышка, деревянная крышка для квашни', 'кухонный нож для соскабливания теста с квашни', но и 'квашня' (СРНГ, вып. 13, с. 163— 164); кладник 'сундук', 'большое бревно, которое кладется в основание дома', 'поленница дров', 'укладка овса'/кладница 'большая укладка снопов', 'поленница дров', 'куча бересты, приготовленной для крыши', 'огороженное место, где стоят прясла для просушки снопов' (СРНГ, вып. 13, с. 257); осад 'нижний обруч на бочке или кадушке'/осада 'инструмент для насаживания обручей' (в бондарном деле) (СРНГ, вып. 23, с. 350) и под.

Уже приведенные примеры, немногочисленные и намеренно пестрые (альтернативой такому подходу был бы сквозной анализ одной традиции, проходящий через разные уровни, с учетом временных, пространственных и других параметров), показывают, что прочность и универсальность оппозиции м/ж как классификатора идет рука об руку с относительностью семантических мотивировок и вариативностью. (28) Перенесение анализа на чисто языковой уровень усиливает ощущение той амбивалентности, которая на мифопоэтическом уровне подводится под соответствующие мифологемы, а здесь, помимо семантического, должна иметь и некие более общие обоснования. В таком уникальном знаковом коде, как естественный язык, оппозиция м/ж реализуется в достаточно специфической форме. Речь идет прежде всего о грамматическом роде (хотя им не ограничивается, но это — тема специального исследования (29). Происхождение категории рода из оппозиции м/ж и актуальность их явной или подспудной связи очевидны, но вместе с тем очевидно и то, насколько далеко род в качестве классификационной категории оторвался от своего семантического прошлого. Спаянность оппозиции м/ж и грамматического рода сосуществует (с тем же основанием можно сказать — контрастирует) с их обоюдной независимостью. Это можно показать на самых простых, хрестоматийных примерах. В наборе грамматических категорий, обслуживающих язык, категория рода, как известно, далеко не обязательна. Тем не менее любой язык обладает средствами для выражения противопоставления по полу в тех случаях, когда этого требует контекст, ситуация и т. п. (лексика, специальные шифтеры и т. п., т. е. средства опять-таки чисто языковые). В языках же с грамматическим родом соотношение род— пол (к которому могут присоединяться и другие признаки, например одушевленность) при общем соответствии допускает отклонения, как и полагается, в достаточно ярких случаях (примеры типа воевода, la sentinelle, «signora guardia» и под. слишком хорошо известны). Наконец, в духе развития идей Сэпира— Уорфа надо напомнить и о тех случаях, когда грамматический род, т. е. языковая форма, становится определителем пола и создает новые оттенки в соответствующей картине мира. Такого рода метафоризация хорошо известна, — и в детском восприятии мира, когда овладение языком совпадает с овладением ММ, и, конечно, в художественном творчестве (ср. смену тональности, возникшую при переводе на близкородственный язык: «Сестра моя — жизнь» и «Брат мой живот»).

Вновь обращаясь к этнолингвистическому уровню, к фольклору и мифологии, можно предположить, что т проявляется влияние языка на дистрибуцию персонажей по признаку м/ж, что в свою очередь находит Отражение в соответствующих сюжетах, мотивах, клише. Этим может определяться и представляющаяся немотивированной вариативность в этой сфере: генетически и/или типологически идентичные персонажи, перемещаясь во времени и пространстве, меняют пол/род и тем самым меняют структуру своей ММ. Разумеется, этот вопрос очень сложный и многозначный. В маргинальных зонах балто-балканского ареала, который в последнее время принято рассматривать как некое культурно-языковое единство, корень -Per-/-Perk- в балтославянском кодирует мужской персонаж (Перун/Перкон), а на Балканах — женский (Пеперуда), что определяет не только систему пантеона, но и соответствующую сюжетную перестройку. Почему оппозиция м/ж оказалась реализованной здесь именно так, а не иначе, и какую роль играл в этом язык — проблема особая.

Итак, в определенном смысле оппозиция м/ж «диктует» членение мира, действует весьма активно, подчиняет (производит перекодировку) другие оппозиции, причем исходное значение («сексуализация») и операционное (основной механизм порождения) затушевываются чисто классификационным. Представляется, что особая разрешающая сила этой оппозиции может быть укоренена в ее объективной и абсолютной принадлежности человеку. Осваивая и классифицируя мир, человек исходит из себя как точки отсчета, применяя при этом разные способы и разные критерии, в частности критерий относительности/абсолютности. Так, пространство, время и связанные с ними категории зависят от того, куда помещает себя человек в данной ситуации, а не имманентно; они принципиально субъективны — отсюда, например, представления об антиподах, отсюда такое актуальное сейчас понятие «точка зрения», отсюда, наконец, та субъективность в языке, которую на уровне грамматических категорий разрабатывал Бенвенист, рассматривая человека как «point de repere». (30) Для нас в данном случае особенно важно формирование грамматических категорий, исходя из человека.

Но человек вводит в классификацию мира и другой принцип — абсолютный, на котором и основано тождество макрокосма и микрокосма и возможность их взаимной транспозиции. Эта абсолютность заключена в его собственном т е л е и отражена «в тех мифопоэтических концепциях, которые развивают тему происхождения мирового пространства из некоего изначального тела (Первочеловека, ср. Пурушу в ведийской традиции). Первоначально единое, целостное и самодостаточное, оно становится строительным материалом всего, что есть в мире («объективное» пространство), и, следовательно, все вещи принадлежат уже не всему пространству, а только его ядру — вселенскому телу… По сути дела, та же идея лежит в основе инвертированного варианта мифа о творении мира: из элементов мира создается первое тело, Первочеловек», — эти мысли В. Н. Топорова относятся к развиваемой им в последнее время теме о роли тела в становлении грамматических категорий и в данном случае связаны с генезисом категории притяжательности. (31) Тело (человек), выступающее как универсальная модель Вселенной, может быть представлено как единое, целостное, с одной стороны, и как расчлененное на элементы (части тела) — с другой. К последнему относится порождение мира из элементов человеческого тела; отождествление различных частей пространства, вещного мира с частями тела; (32) построение и разрушение мира, представляемое как составление и разъятие отдельных частей тела; наконец, «введение названии тела и его части в качестве обозначения грамматических категорий». (34)

Представленный своим телом человек абсолютен, равен самому себе и только себе и не смешиваем с другими. Абсолютность этого «человеческого» критерия обеспечивает и его большую надежность, и оптимальные классификационные возможности, исходящие из реальности. Человек представлен в мире, так сказать, в двух ипостасях, мужской и женской. Деление по признаку м/ж по сути дихотомично и уже потому является наиболее удобным и надежным критерием. Все возможные варианты учтены не как остатки, отнесенные к периферии, а как результаты некоторых действий над исходной оппозицией м/ж, т. е. перенесены на операционный уровень, введены в рамки других оппозиций (андрогинизм, травестизм,
утеря пола, нерелевантность категории пола для определения возрастных групп — дети, старики — и т. п.; на уровне языка это создает при необходимости ячейку для среднего рода — обоюдный; ни тот, ни другой).

Такая ясность оппозиции м/ж, имеющей реальные, абсолютные основы, так сказать, более чем наглядной, нетривиальным образом приводит к тому, что она становится универсальным классификатором, оторвавшимся от своей собственной сугубой материальности, но сохраняющим максимальную четкость и разрешающую способность. Путь a realia et per realia ad abstracta. Однако поставить на этом точку было бы слишком прямолинейно и схематично. При всех логических операциях, которым подвергается эта оппозиция, она остается связанной с человеком, привязанной к человеку таким образом, что в любой момент может вернуться к своим собственным истокам и получить эту исходную содержательную наполненность. Поэтому можно подойти к проблеме и с противоположной стороны и сказать, что условность, вариативность дистрибуции по признаку м/ж построены на том, что в любой момент соответствующая единица может обрести реальное (буквальное) содержание, которое перекроет все умозрительные представления. Эта неисчерпаемость и является, пожалуй, главным впечатлением от классификаций, построенных на человеке in se et per se (35).

Источник: Этнические стереотипы мужского и женского поведения: сборник статей. - СПб., "Наука", 1991. С. 77-91.

Назад

Copyright © 2003-2012 Upelsinka's Page